Казачья вольница

⭐Волна огня и пыли швырнула меня к стене. В голове зазвенела тонкая, нестерпимая нота. Когда пыль немного улеглась, я увидел Татарина. Его придавило двутавровой балкой. Тяжелой, многотонной железякой, смявшей ему нижнюю часть тела. Я подскочил к нему, вцепился в холодный металл. Жилы на шее едва не лопнули, в глазах потемнело. Балка даже не шелохнулась. — «Дым»… — прохрипел Татарин. Из его рта шла густая, тёмная кровь. — Не делай… глупостей. Из глубины коридора, ведущего к подземным коммуникациям, донеслись чужие шаги. Враг перегруппировывался. Они поняли, что перекрытие рухнуло, и шли зачищать нас. Времени не было. Секунды утекали, как кровь из перебитой артерии. Седой вырос за моей спиной. Он посмотрел на балку, затем на Татарина, затем на тёмный зев подвала, откуда уже слышались неразборчивые гортанные возгласы и щелканье затворов. Татарин все понял раньше нас. Он тяжело, с хрипом улыбнулся окровавленными губами. В его левой руке — той самой, что держала гранату, — снова блеснуло кольцо. Он уже выдернул чеку. Его пальцы держали чеку только за счет предсмертного судорожного сжатия. — Уходите, братья, — шепнул он. — Не задерживайте процесс. Возьмите промку. Седой не стал плакать. Не стал кричать. В его лице ничего не дрогнуло — лишь челюсти сжались так, что желваки казались готовыми пробить кожу. Он взял меня за загривок, за шкирку бронежилета, с такой нечеловеческой силой, что едва не сорвал с ног. — Назад, — сказал Седой. Голос был сухим, как пустынный ветер. — К подвалу №3. Нам надо зайти с фланга. Я посмотрел в глаза Татарину. В них не было страха. В них была странная, жующая душу темнота и тихая просьба. Мы сделали шаг назад. Потом второй. Мы повернулись спиной к брату, который остался держать чеку, и пошли дальше в глубину цеха — туда, где нас ждал следующий бой. За спиной глухо ахнул взрыв. Здание снова вздрогнуло. Но мы даже не обернулись. Сердце внутри превратилось в кусок плотного, холодного гранита. Ни боли, ни слез, ни ненависти. Только глухая, тяжелая работа, которую нужно доделать до конца. По уши в грязи, по колено в крови, с закрытым наглухо сердцем — в самую темноту. *все позывные изменены

⭐Записки бойца ❤️ромка не дышала — она смердела. Смердела перегретым машинным маслом, выжженным толом, сырой бетонитовой пылью и тем сладковатым, тяжело оседающим на языке запахом, который не спутаешь ни с чем, если хоть раз улавливал его в замкнутом пространстве. Мы лежали в завале из арматуры и битого кирпича на стыке двух цехов. Вверху, сквозь пробитую крышу, зияло серое, равнодушное небо. Дождь мелкой крошкой сеял на раскаленные стволы. Седой сидел рядом, прижавшись затылком к обвалившейся несущей колонне. Его лицо под слоем копоти и цементной извести казалось высеченным из того же застывшего бетона. Глаза — сухие, воспаленные, лишенные белков от лопнувших сосудов — смотрели сквозь стену. Он больше не был человеком в обычном смысле. Он был сгустком воли, натянутой, как стальной трос под предельной нагрузкой. Трос вот-вот должен был лопнуть, но держал. Держал всех нас. — «Дым», — его голос прозвучал как хруст сухих костей. — Возьмешь левый пролет. За швеллером — гнездо. Пойдешь первым. Я не кивнул. В этой темноте, на дне развороченного завода, слова и жесты давно потеряли вес. Остался только ритм. Сердце колотилось о бронежилет, как запертая в металлическую клетку птица, но страха не было. Страх — это роскошь для тех, у кого есть завтра. У нас за душой не было ничего, кроме следующего шага. Одержимость? Назови это как хочешь. Когда ты вторые сутки выковыриваешь противника из казематов, где толщина стен полтора метра, в тебе умирает всё: жалость к себе, воспоминания о доме, запахи женских волос, вкус нормальной воды. Остается только один звериный инстинкт, переплавленный в абсолютный, дикий долг перед теми, кто ползет с тобой плечом к плечу. Ты не имеешь права умереть раньше, чем закроешь спину брата. Ты не имеешь права остановиться, потому что остановиться — значит позволить этой темноте пожрать всё. — Пошел, — выдохнул Седой. Я сорвался с места. Мир закружился в рваном клиповом монтаже. Звуки схлопнулись. В ушах только тяжелый, астматический хрип собственного дыхания через тактическую полумаску и гулкие удары берцев по крошке стекла. Та-та-та-та! Трассера прошили темноту цеха яркими, ослепляющими нитями. Пули выбили из бетона снопы искр и фонтанчики сухой пыли. Вспышка за швеллером. Сволочь, сидит плотно. Я упал на бок, въехал плечом в мокрую кучу шлака, не чувствуя боли, сходу вскинул автомат. Очередь — три патрона. Поправка. Еще три. Справа, из дыма, метнулась тень. Это был Татарин. Он не полз — он летел над землей, игнорируя физику, с гранатой в левой руке. В его глазах, когда он на секунду пересекся со мной взглядом, не было безумия. Там была чистая, ледяная, абсолютная вера. Вера в то, что мы выжжем этот ад, чего бы это ни стоило. — Ложись! — зарычал Татарин. Грохот «эфки» в закрытом цеху сопоставим со ударом молота по черепу. Ударная волна ударила в грудь, выбивая остатки воздуха. С потолка обрушился пласт минеральной ваты и железный настил. Дым. Густой, ядовитый, черный дым. Я вскочил, вбежал в проем за швеллером. Ноги скользили. На полу — двое. Отработали коротко, в упор, без лишних мыслей, просто зачищая сектор, как учат до автоматизма. И тут цех накрыло тяжелым. Снаряд «восьмидесятки» прилетел прямо в перекрытие над нами. Конструкции заскрипели, издавая длинный, почти человеческий стон.